Санкт-Петербург, 1860-е. Из-под галереи Гостиного двора выходит невысокий худой юноша с длинными волосами по романтической моде эпохи. Он на Невском проспекте: пестрят яркие вывески на всех языках Европы, проезжают, грохоча по брусчатке, тяжело нагруженные телеги и изящные экипажи, движется сплошным потоком разноголосая толпа всех сословий, из которой взгляд выхватывает то одно, то другое лицо. Юноша останавливается как бы в нерешительности, и порыв летнего ветра чуть было не выхватывает у него из рук кипу исписанных листов.


За спиной у него осталась гостинодворская лавка его отца, тесноватый, но уютный мир приказчиков, купцов и вчерашних крестьян: тюки с товаром, счета, расписки. Там, он знает, сейчас идёт неприятный, даже тяжёлый разговор. Вот именно в эту минуту кто-нибудь из гостинодворских старожилов, прихлёбывая чай и осуждающе покачивая головой, говорит его отцу или дяде: «Не для торговли у вас этот молодец. Когда в голове всякое воображение, пути не будет. Да и зачем он у вас здесь? Он учёный. Ему бы поискать другого места». Отец и дядя в глубине души согласны, но стоически отмалчиваются, не желая ругать родную кровь.

Юноша чувствует острый укол стыда, но только крепче сжимает рукопись. Затем, как будто что-то решив для себя, расправляет плечи и делает шаг вперёд. Молодца не для торговли, молодца со всяким воображением в голове зовут Николай Лейкин. И он только что шагнул в русскую литературу — пусть не в первый её ряд, но кто-то ведь должен стоять и во втором.

Лейкины — старый, славный купеческий род, известный в столице империи с XVIII столетия. Не миллионеры — пробивались сами, без старообрядческих бород, без английских капиталов в сундуках. Бороды брили, одевались на европейский манер, равняться всегда старались на немцев — с ними дружили, у них учились торговать, вести дела, да и просто держать марку. Дед Николая оставил после себя процветающую лавку всякого нужного портным и модисткам товара: ленточки, кружева и прочее. Отец Николая коммерческой жилки не имел, влез в долги, но обратил полученное наследство в лучший капитал из возможных — встретил в лавке очаровательную девушку и женился без всякого расчёта, по любви. Денег, однако, уже почти не оставалось, и маленького Николая отдали учиться в единственную хорошую школу, которая была семье по карману и по возможностям —Реформатское училище на Мойке.

Несмотря на близкое разорение, у Лейкиных определённо был класс. Отец наизусть знает почти всего Пушкина и Грибоедова, крёстная пересказывает детям по памяти «Тысячу и одну ночь» и эпизоды из романов Купера и Вальтер Скотта. Главный оригинал — конечно, дядя Николая, тоже гостинодворский купец. Он и сам мог бы сойти за персонажа какого-нибудь мистического романа: длинные волосы, аккуратные усы, плащ-альмавива, галстучная булавка с Адамовой головой, пальцы в перстнях. В кабинете у него висит на стене гипсовая маска Пушкина, а под ней две скрещенных рапиры и фехтовальные маски, хотя никто из Лейкиных никогда в жизни не фехтовал. В семье шепчутся, что дядя знает масонские знаки.

И вот после Пушкина и Грибоедова вслух, после Вальтер Скотта на ночь, после немецкой школы, строгой и небогатой, но дававшей прекрасное образование (немецкий, французский, древние языки, история, география, «коммерческая математика») — после этого всего Николаю Лейкину полагается вернуться в торговлю и стать приказчиком. Работа тяжелая, скучная, платят мало, а самое главное — мечтается совсем о другом. Совсем недавно Александр II отменил крепостное право. На дворе эпоха Великих реформ, всё вокруг полно новой энергии. «Люди шестидесятых годов», ещё молодые и не растерявшие своего задора, могут часами говорить о самообразовании, о прогрессе, об искусстве, а о коммерции совсем не говорят.

Лейкин, как и все его ровесники, пробует писать стихи. Однажды их даже публикуют. Потом он будет вспоминать, как ждал после этого славы: «зашёл даже в два-три рыночных трактира и приглядывался, не читают ли «Русский мир», не будут ли читающие что-нибудь говорить о моем стихотворении, но журнал этот был так мало распространен, что его и в трактирах не было». Оно, впрочем и к лучшему — поэт из Лейкина никакой, что он и сам прекрасно понимает. Вместо стихов он пробует себя в прозе: начинает делать зарисовки с натуры, из жизни окружающего его купеческого мира, и всё старается описывать как есть. И вот здесь его ждёт успех. У молодого приказчика очевидный талант — он умеет набросать характер двумя-тремя чертами. Читающая публика в восторге. Герои очерков — совсем наоборот. Они сначала мрачно косятся, потом начинают ворчать, потом прямо предъявляют семейству Лейкиных претензии. «У вас теперь страшно покупать — племянник в «Искре» пишет!» «Зачем по торговле служите, если своё сословие мараете?»

Ситуация смешная, но Николай, юноша совестливый, чувствует, что ещё немного, и его литературные упражнения совсем похоронят семейную репутацию. Бросить, что ли? А потом происходит невероятное — на пороге квартиры, где ютится вся большая купеческая семья, появляется Салтыков-Щедрин собственной персоной. Лейкин в первое мгновение не может поверить своим глазам: «Передо мной действительно стоял Салтыков-Щедрин, которого я теперь узнал по имевшемуся у меня его портрету издания “Художественного листка” Тимма. Я не мог и представить себе такой чести. Салтыков сам снял с себя шубу и повесил её в прихожей на вешалку. Я до того растерялся, что даже не помог ему сделать этого». Щедрин, признанная звезда, хвалит рассказы Лейкина и зовёт его писать не куда-нибудь, а в «Современник». Молодой приказчик не в состоянии ничего сказать — только кивает и вытирает радостные слёзы.

Вскоре всё ещё робеющий Лейкин оказывается в редакции «Современника». Его ведут к Некрасову мимо чучел медведей: два в прихожей, два — в следующей комнате, ещё два — в кабинете; все шесть, говорят, собственные некрасовские охотничьи трофеи. Лейкин почему-то думает об этих медведях, пока выслушивает от Некрасова назидательную речь. Звезда, по лейкинскому выражению, «хлябает ногами» и требует от новичка больше писать о бедах народа: «У вас добродушно всё выходит. А вы, батенька, злобы, злобы побольше… теперь время такое. Злобы побольше…»

Злобы? Картинка вдруг складывается. Писатель-реалист сказал бы, что для Некрасова, опытного охотника, молодой автор сейчас что-то вроде собаки, которую нужно натаскать «на злобу», выучить относиться к миру с хищным безразличием. В редакторском кабинете «Современника» происходит, таким образом не собеседование, а притравка на зверя — вот и вся прогрессивная литература. Совет Лейкин хорошо запомнит, но не воспользуется им.


Талант Лейкина — совсем другого свойства. Он пишет реалистично до фотографичности, в том смысле, что выдумывание даётся ему тяжело, и изображает он в основном те сценки и характеры, которые видел сам, — а если и выдумывает, то так, что любой читатель одной с ним эпохи без колебаний может сказать: «Да, вот так оно и бывает. Да что там, третьего дня…» Взгляд у Лейкина внимательный, цепкий, по-русски ехидный, но на своих глуповатых купчиков и мещан он смотрит без всякого осуждения, без дидактики, с принятием и даже с любовью. Лейкин — вот удивительное для его литературного поколения качество — прежде всего добр.

Коллегам и критикам он кажется беззубым, заведомо устаревшим, и его зарисовки для ежедневной «Петербургской газеты», где он, кстати, проработает 30 лет, они будут за глаза презрительно называть «лейкинским остроумием». Но о том, что жизнь горожанина невысокого сословия разнообразна и полна удивительными сюжетами, читающая публика в значительной степени узнаёт как раз от Лейкина. Фотографичность, которая так раздражает современников, превращает его очерки в исключительную по насыщенности энциклопедию жизни людей безвестных и вполне обыкновенных — таких же, как и сам Лейкин в юности. 

В 1881-м Лейкина, человека в литературном мире уже известного, зовут спасать журнал «Осколки». «Осколкам» меньше года, и запуск явно не удался — хотели сделать развлекательное издание, а получилось обо всём и ни о чём: ловля сельдей в Зальцбурге, драматические этюды, не очень свежие новости из парижской прессы. Лейкин становится главным редактором «Осколков», и превращает их в один из лучших юмористических журналов Российской империи, если не лучший. Вёрстка становится смелее, иллюстрации ярче, тексты короче и афористичнее, тон меняется с назидательного на непринуждённый. Меняется содержание: «Осколки» начинают писать про повседневность — про столичные события, городские типажи и типичные ситуации, с которыми сталкивается если не каждый житель империи, то уж точно каждый петербуржец последней трети ХIX века.

«Осколками» Лейкин будет руководить 25 лет, с 1881-го по 1906-й, и сделает из них один из столпов русской периодики, явление достаточно масштабное для того, чтобы про самый известный сейчас факт лейкинской литературной биографии — открыл Чехова — писать было даже как-то неловко: ну открыл и открыл, дело совсем не в этом. Тем более что как раз Чехов-то, такой же, как и Лейкин, купеческий сын, страстно мечтавший пробиться, аналогичный урок про злобу понял верно и всю жизнь ему исправно следовал. О Лейкине, довольно много для него сделавшем, он в итоге оставил пренебрежительный отзыв: «добродушный и безвредный человек, но буржуа до мозга костей». В то время читалось как оскорбление, сейчас — как комплимент.

То есть дело не в Чехове и даже не в собственно литературных достоинствах лейкинских рассказов, довольно неровных. А в чём тогда? Пожалуй, вот в чём. В декабре 1891-го выходит юбилейный номер «Осколков» — десять лет с основания. Забавного там много, ещё больше дурацкого, но есть, в частности, одна примечательная фраза: «Журнал “Осколки”, издававшийся десять лет, когда-нибудь да найдёт же себе историка. Ведь все десять томов хранятся в Публичной библиотеке, и со временем любознательный историк, пожелающий узнать, как отражалась общественная жизнь России восьмидесятых годов в призме смеха, непременно обратится к “Осколкам”».


С 1881-го по 1906-й — это уже 25 томов, а не десять, и отражается в них целая Россия со всеми её упоительными мелочами, многие из которых были бы иначе навсегда забыты; встают со страниц люди, после которых не осталось ни дневников, ни даже имён — люди маленькие, но вполне симпатичные. Всех их обессмертил Лейкин. А в остальном правильно: непременно обратится.